Презумпция добросовестности

Ещё один сюжет из так наз. «докторской» и из монографии. СюжетЪ. Мало в цивилистике текстов, важнее чем тот, что вы прочитаете ниже. Смайлик? Смайлик, но кривой, наглый и самодовольный.

§ 9. Принцип добросовестности в гражданском праве.

§ 9.1. Легальный режим категории добросовестности в действующем законодательстве и его критика.

В действующей редакции Гражданского кодексатребование добросовестности участников гражданских правоотношений, появившееся в тексте ГК 1 марта 2013 г., присутствует со столь контрастирующей по сравнению с прежними редакциями частотой, что сомнений в концептуальном промысле законодателя не остаётся, даже если бы в ст. 1 это требование было не возведено в статус новейшего гражданско-правового императива. Помимо того, есть в ГК ещё и новеллы, где термин «добросовестность» не используется, но мы уже показывали, что применённая в них конструкция связывает возникновение (осуществление) прав с добросовестностью правопритязателя или правообладателя.

Выглядит так, будто прежний текст ГК вовсе не связывал осуществление прав с добросовестностью правопритязателя. Есть авторы, которые бывший текст ГК так и воспринимают; с их точки зрения, в российском гражданском праве дотоле отсутствовал принцип добросовестности. Нынче же, когда в первой же статье кодекса дважды, в пп. 3 и 4, субъектам вменяется правовой долг добросовестности, и блюсти его они должны не только «при установлении, осуществлении и защите права и при исполнении обязанностей», но ещё и при «извлечении преимуществ» из своего поведения, сторонники этой теории имеют все основания считать то, что им видится как упущение, даже не исправленным, а искоренённым. И ведь эти «основные начала», повторимся, получили много- и разнообразные продолжения в Гражданском кодексе.

По нашему же мнению, принцип добросовестности всегда присутствовал в российском гражданском праве, а также, сразу уточним, в гражданском законодательстве, поскольку презумпция добросовестности, закреплённая в ч. 3 прежней редакции ст. 10 ГК, и ч. 5 нынешней, видится нами как допустимый максимум присутствия принципа добросовестности в легальном поле. Правотворчество по его внедрению было не только, по указанной причине, ненужным, но и, поскольку оно наделяет этот принцип модальностью долженствования и тем самым кооптирует принцип права, адресованный, как уже показано было выше, ментальной реальности, в реальность правовую, то есть в содержание (п. 3 ст. 1) и в основание индивидуальных правоотношений (п. 4 ст. 1), ошибочным. Существеннее же всего то, что такое восприятие принципа добросовестности свидетельствует о неверном, на наш взгляд, понимании природы категории добросовестности в частном праве. О том, как понимает эту категорию автор, подробно говорилось выше.

§ 9.1.1 Толкование положений п. 3 и п. 4 ст. 1 ГК.

Понять, что именно статутифицировано в п. 3 и в п. 4 ст. 1 пореформенного текста желательно и для предметности дальнейшей критики, и для того, чтобы убрать почву под скепсисом, неминуемо навлекаемой на себя prima facie неправдоподобностью наших выводов: могло ли, в самом деле, быть так, что в п. 3 закреплена легальная обязанность, не релевантная какому-либо субъективному праву и в целом столь логически и системно неуместная?

Было бы трудно утверждать, что идеологи нововведения отдавали себе отчёт в том, что именно они статутифицировали; хаотичность коннотаций такого решения свидетельствует об этом. Но знать нам это и не требуется, поскольку толковать новеллы мы будем так, как предписывается осуществлять означивание легального текста иерархическими принципами его прочтения, а они исключают придание такому знанию иного значения, чем то, что вытекает или «сертифицируется» самим легальным текстом. Подключая, в соответствии с этими принципами, на надлежащем этапе правотворческие контексты, а в первую очередь – вынесенное в самостоятельное правило содержание п. 4 («недопустимость извлечения преимуществ») и категорически устраняясь от привлечения злополучной «воли законодателя», мы должны заключить: в п. 3 описана легальная обязанность, в п. 4 – добросовестность как как универсальное легальное основание приобретения прав (условно – «стандарт правомерности притязания»).

Вглядимся в текст п. 3 внимательнее. По самой меньшей мере, компонента «осуществление и защита гражданских прав» уже не есть правопритязание ex definitio. Далее, совсем не таковы, как в п. 3 ст. 1, применяемые в ГК формулы для описания стандартов правомерности притязания; во всяком случае, они не содержат модального глагола «должны», что отражает частно-правовое существо притязаний – осуществляющим их субъектам никто не может предъявить требование об их обосновании. В-третьих, описание действий, на которые возлагается долженствование, имеет не перфектную, а континуальную семантику, что, в частности, подчёркивается употреблением предлога «при», и потому даже по отношению к «исполнению обязанностей» требование добросовестности не может выступать как стандарт правомерности (в данном случае – надлежащего или реального исполнения), при том, что это единственный компонент правила п. 3 ст. 1, применительно к которому до этого последнего аргумента тестируемая версия могла бы показаться сколько-нибудь правдоподобной. В-четвёртых, перед текстом нормы явно была поставлена задача описания всех мыслимых гражданско-правовых действий как таковых, а не как оснований для субъективных прав и стандартов исполнения обязанностей. И наконец, в соседнюю норму вынесено правило о недопустимости извлечения преимуществ из недобросовестного поведения, которое, хотя и представляет собой явную кальку с иного языка, но внятно вменяет добросовестности режим императивного и универсального стандарта правомерности притязания. Можно было бы, в качестве завершающего это рассуждение аргумента в логике «от обратного», сконструировать модель, которой была бы подобна норма, подтверждающая противоположную нашей версию прочтения п. 3, и в подобие которой должно было бы воплотиться правило п. 4: «Право считается принадлежащим субъекту, если оно приобретено добросовестными действиями; обязанность считается надлежаще исполненной, если действия по её исполнению были добросовестными».

Итак, легальная формула принципа добросовестности в п. 3 ст. 1, независимо от замыслов его сторонников, представляет его как правовую обязанность, но не как стандарт «правомерности притязания».

§ 9.1.2. Последствия закрепления добросовестности как легальной обязанности в п. 3 ст. 1 действующей редакции ГК.

Закрепление любой легальной обязанности должно влечь последствия, которые добросовестность–как-обязанность наглядным образом не влечёт. Добросовестность как легальный стандарт притязания нас, разумеется, нимало не устраивает, но к этой концепции претензии у автора более фундаментальные. Но первый вопрос будет иметь общий адрес.

Для начала всё же замечание, имеющее общий адрес. После столь скрупулёзных попыток найти смысловое отличие между конструкциями добросовестности, закреплёнными в двух разных нормах ст. 1 ГК РФ, нельзя будет не спросить: а где, собственно говоря, понятие «недобросовестности»? В ГК его нет, и этот ответ нельзя оставить без комментариев. Если вы сохраняете за каким-либо понятием семантику термина доктрины, в нашем случае – оставляете требование добросовестности принципом, именно принципом, гражданского права, тогда, конечно, его легальная дефиниция не является ни необходимой, ни, часто, желательной. Но если вы инкорпорируете термин в содержание и в основание правоотношения, если делаете его легальной обязанностью, неисполнение которой является гражданским правонарушением, причём обязанностью важнейшей, коль скоро она вменена первой же статьёй кодекса, и по той же причине не менее важным стандартом притязания, то оставлять без дефиниции осевой термин (каким он стал) правового режима просто непрофессионально. Вообразите, скажем, ФЗ «О конкуренции» без дефиниции монополистической деятельности, Воздушный Кодекс без определения понятия «воздушное пространство», ФЗ «О связи» – не раскрывающим легальное значение терминов «абонент» или «оператор связи». Или начальные статьи в главах о поименованных видах договоров самого ГК – без конститутивных признаков соответствующего договора. Именно поэтому убедить оппонентов в том, что определение не представлено в тексте ГК по какой-либо другой причине, нежели ввиду некомфортных последствий, которые повлечет любая формализация этого понятия для попыток превратить добросовестность в обязанность или в легальный стандарт притязания, никак не получится.

Далее, тот, кто не допускает существование каких бы то ни было частно-правовых обязанностей без корреспондирующих субъективных прав, и наоборот, неминуемо заметит, что «обязанности» вести себя добросовестно не корреспондирует какое бы то ни было субъективное право или, поскольку сущность субъективного права никогда не наделена самостоятельной субстанциональностью, – пусть бы и какое бы то ни было благо, сбережению которого такое право могло бы быть призвано служить.

Но ещё более непосредственным последствием введения в легальный текст режима субъективного долженствования, отступление от какового (в нашем случае – недобросовестность) по определению образует правонарушение, должны быть санкции. Есть ли, по крайней мере, понимание того, какие способы защиты может выбрать уязвлённый недобросовестностью контрагента или третьего лица обладатель корреспондирующего к субъективной обязанности «действовать добросовестно», пусть и неназванного, субъективного права? Объявлять ли судам, по его требованию, субъективное право, что приобретено недобросовестно, отнюдь не приобретённым, а недобросовестно исполненную обязанность – вовсе неисполненной? Так ли это категорично, или, коль скоро (почти) никаких специальных указаний пореформенный текст ГК пока не содержит, – а санкции ст. 10 относятся к недобросовестности при осуществлении права – возможны и какие-то другие способы защиты против отступления от этой обязанности? А как обстоят дела с извлекаемыми таким субъектом «преимуществами»? Лишить его такого удовольствия полностью? Но разве кто-то успел отменить универсальное правило «любая юридическая санкция должна быть соразмерна тяжести содеянного»?

И дело ведь не в том, что эти вопросы оставлены авторами реформы без ответа, а в том, что ответы на них, если бы они были даны в законе, успешно показали бы, что добросовестность не является категорией содержания гражданского правоотношения. Этот эффект возник бы потому, что само перечисление санкций за «недобросовестность» (каковые санкции не могли бы в совокупности не принять вид абсолютно произвольно образованного множества, без всякого обоснования воспроизводя санкции за «другие» нарушения) сгенерировало бы умозрительное построение семантического ряда гражданско-правовых нарушений (ибо санкция производна от нарушения и соприродна ему), и, как неизбежное следствие, классификацию таковых; последняя же, с включённой в неё «недобросовестностью», приобрела бы вид, весьма сходный с «китайской классификацией животных» Хорхе Борхеса. Наличие в ГК специальных норм о последствиях недобросовестного поведения ничего тут не меняет: общая парадигма отсутствует. Этот абсурд, эта невозможность построить логически последовательную классификацию нарушений субъективных прав, если бы недобросовестность была частью ряда, естественно, был бы отражением того, что добросовестность вовсе не есть благо, защищаемое средствами частного права: ведь любое нарушение права специфично именно благом, защищаемым этим правом, какового блага этим нарушением правообладатель лишается.

И далее: если на всех всегда лежит (юридическая) «генеральная» обязанность действовать добросовестно, то предусматривать в тексте ГК десятки локальных деликтов, где недобросовестность тоже квалифицируется как правонарушение, понадобиться могло только в том случае, когда такая видовая недобросовестность имела какое-то отличное от генерального деликта содержание. Коль скоро мы ничего не знаем о его содержании, эта гипотеза уже лишается смысла. Но она ещё более унижается тем, что все эти специальные деликты никаким содержательным своеобразием не отличаются. Автор полагает, что в этой работе ему это удалось доказать аналитически, но и на текстуальном уровне в формулах этих деликтов нет никаких предикатов, указывающих на их специфичность по отношению к общему правилу в ч. 3 ст. 1. Таким образом, сочетание генеральной и специальных обязанностей действовать добросовестно в российском ГК в свою очередь обессмысленно.

§ 9.1.1. Абсолютизм принципа добросовестности как легального долженствования.

Достойно быть замеченным то, что режим долженствования, в котором принцип добросовестности ныне выражен, тотален и не допускает локальных выпадений. Тем он отличен от других гражданско-правовых принципов, обычно выражаемых в генеральной норме со специальными, причём обычно нередкими изъятиями, отражающими многообразие экономических ситуаций и неизбежных девиаций интересов в сторону от стандартной конфигурации. Дело в том, что объектом приложения принципа (т.е. той самой схематичной конфигурации) в исследуемом нами случае является не распределение интересов участников какой-либо модельной социальной связи, а ментальная субстанция. Поскольку же субстанция эта, в представлении наших оппонентов, метафизически неподвижна и неизменна, – а иначе бы они её увидели лишь как один из показателей изменчивого, по природе своей, состояния интереса в защищаемом субъективном правом благе, – поскольку ей отказано в признании её диалектической природы, что и делает возможным конвертировать этот принцип в термины модальности долженствования, постольку выражение этого ментального явления в виде императива должно абсолютно исключать появление каких бы то ни было, хотя бы и специально оговоренных изъятий. Если бы речь шла о принципе, пусть бы как угодно категорично выраженном, относимом к конфигурации интересов, то есть прав и обязанностей сторон, во внешней правовой субстанции, то здесь бы императивный язык принципа ещё не мог бы исключать девиации, ибо двусторонние правовые связи ex definitio и многообразны, и динамичны, и отрицать бы эта не стала любая цивилистическая метафизика. Однако не зависящий от внешней среды, ангажируемый в фокус цивилистики лишь постольку, поскольку он может иметь для этой среды значение, и потому никогда не уводящий цивилистов в пределы психологии, ментальный стандарт, если уж он задекларирован в императивном виде в первой статье Кодекса, безусловно, не может мыслиться как позволяющий отступление. И более того, в данном случае ментальный стандарт был задан правилу, по исходной природе своей моральному, поскольку никакой другой природы «добросовестность», интерпретируемая как обязанность, иметь не может, а моральный императив, к тому же еще и перевоплощённый в юридическую обязанность, как известно, ценен именно своей абсолютной, тотальной неизменностью.

Но как мы увидели в § 8, нормы ГК без видимых – с того угла зрения, с которого на проблему смотрят сторонники этой доктрины, – причин устанавливают изъятия из этого универсального, в силу раскрытой выше его природы, требования.

§ 9.3. Принцип добросовестности как презумпция добросовестности. Презумпция злоупотребления правом.

Ответ на вопрос о том, в чём может выражаться принцип добросовестности, в том числе о его легальном бытии, вытекает из представленной выше концепции. Если, следуя ей, видеть в добросовестности неконфликтность намерений, принимать её как диагностически надёжный, но не исчерпывающий показатель достаточности интереса в субъективном праве или правомочии, тогда принцип добросовестности, как и любые прочие требования к состоянию интереса, должен находиться вне легальной реальности. Обнаруживать себя в ней он должен лишь в виде презумпции – во-первых, самой добросовестности, ибо таковая, как и достаточность интереса в целом, должна предполагаться, что было сделано уже в первой редакции ГК, и во-вторых, – отсутствия злоупотребления правом. Во всех же прочих юридических смыслах добросовестность может являться не ранее, чем сомнения в состоятельности этой презумпции при рассмотрении индивидуального спора вынудят суд начать тест на злоупотребление правом.

Между тем, из существа гражданских правоотношений вытекает, что презумпция добросовестности не может быть тотальной. Эти правоотношения всегда подразумевают такую подвижность конфигурации интересов, которая неизбежно может приводить к отпадению разумных оснований предполагать добросовестность стороны спора. И действия этой стороны могут давать поводы для обратной презумпции: выше мы уже показывали, что проверка способности к отчуждению вещи лицом, у которого её приобрёл ответчик по виндикационному иску, несомненно относится к самым обычным проявлениям осмотрительности и заботливости приобретателя. По этой причине к «незнанию» приобретателя применяется стандарт осуществимости, а не долженствования; но по этой же самой причине нет и доводов к сохранению презумпции добросовестности в отношении такого незнания, если факт неспособности к отчуждению был установлен.

Любая легальная презумпция есть не что иное, как закрепление в тексте закона правила, отражающего наиболее вероятный, при данных обстоятельствах, хотя и неустановленный юридический факт. Как и любая гражданско-правовая норма, это правило призвано гармонизировать интересы сторон, создать юридическую реальность, защищающую эти интересы. Применительно же к ментальным юридическим фактам техника презюмирования неизбежна – верифицировать суждение о таком факте крайне сложно. Присущая гражданским правоотношениям подвижность состояния интересов, таким образом, неизбежно должна приводить к презюмированию как добросовестности, так и недобросовестности стороны – в зависимости от того, какое из этих двух предположений будет наиболее разумным при данных обстоятельствах. Более того, хорошо известно, что презумпция при рассмотрении спора очень часто может быть заменена на противоположную, и это положение безусловно верно и для презумпции добросовестности.

Нам представляется несложным определить правило, по которому должны оцениваться обстоятельства дела на предмет определения стороны, в пользу которой будет действовать презумпция добросовестности.

Prima facie, то есть отправной точкой рассмотрения вопроса о добросовестности до перехода к оценке обстоятельств, свидетельствующих о конфигурации интересов сторон, должна быть её презумпция. Это так потому, что в отрасли права, регулирующей отношения, в которые их участники вступают добровольно, в целях удовлетворения собственных интересов, причём как правило решение этой задачи выступает условием удовлетворения интересов другой стороны, нет места для изначального предположения о том, что намерения по вступлению в такие правоотношения, осуществлению и защите входящих в них прав и обязанностей, имманенто противоречивы.

Далее следует общее правило опровержения этой презумпции: если к моменту постановки вопроса о добросовестности уже имеются свидетельства противоречивости намерений стороны относительно юридического значения правопритязательного основания, порождающие такие сомнения в их фактической непротиворечивости, при которых дальнейшее сохранение презумпции добросовестности становится неразумным, суд возлагает бремя доказывания собственной добросовестности на эту сторону.

Наконец, в отсутствии других таких свидетельств и, соответственно, оснований для достаточности таких сомнений, презумпция добросовестности стороны спора должна, на наш взгляд, опровергаться тогда, когда эта сторона совершает действия (допускает бездействие), свидетельствующие об отрицании ею значения правового основания для правопритязания за обстоятельством, ныне ею используемого в этой качестве, в условиях, когда несовершение такого действия (недопущение бездействия) входило в область должной заботливости и осмотрительности данной стороны.

Этот «концептуальный промысел», собственно говоря, следует из Концепции развития гражданского законодательства, в п. 1.1 раздела II «Общие положения Гражданского кодекса Российской Федерации» которой указывается, что «в ГК отсутствует указание на такой общий принцип гражданского права, как добросовестность. Встречающиеся в ГК указания на добросовестность поведения субъектов отдельных правоотношений недостаточны для эффективного правового регулирования». // Концепция развития гражданского законодательства России. Одобрена решением Совета при Президенте РФ по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства от 07.10.2009 // Вестник ВАС РФ. 2009. № 11.

См., напр., Татарников А. В. Принципы разумности и добросовестности в гражданском праве России: автореф. дис. … канд. юрид. наук:. М., 2010; Радченко С. Д. «Злоупотребление правом в гражданском праве России». М., 2010. С. 76-77. Близкую позицию высказывала С. А. Краснова в раб. «Определение понятия «добросовестность» в российском гражданском праве» // Журнал российского права, 2003. В. Емельянов полагал, что «законодатель, указывая на добросовестность, формирует границы не всех прав, а только некоторых, специально указанных в законе»: Емельянов В. «Пределы осуществления гражданских прав // Российская юстиция. 1999. № 6. С 14-16.

См, напр., Карпеченко М. М. Принцип добросовестности в современном гражданском праве// Молодой ученый – 2014 – № 20 – с. 477-479. В литературе также высказывалось мнение о ликвидации презумпции добросовестности с сохранением лишь принципа добросовестности: Дерюгина Т.В. Добросовестность участников гражданских правоотношений как предел и принцип права.// Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 5: Юриспруденция № 3/2013.

Принципы толкования и их иерархия очень подробно исследовались в работе: Вольфсон В. Л.Язык догмы. Обход невозможен // Мир юридической науки. 2012. № 6. С. 8–18. См. также : Вольфсон В. Л.»Язык догмы: аналитическая юриспруденция как точное знание». // в сб. «Проблемы устойчивости субъективных прав: сборник научных трудов по материалам межвузовской научной конференции «Проблемы устойчивости субъективных прав», 19 апреля 2013 г. / Санкт-Петербург. Изд-во СПбГЭУ. С. 101 – 115.

На то, что законодатель фактически закрепил обязанность действовать добросовестно, уже обращалось внимание в литературе. См., напр., Ю. В. Винниченко, «Добросовестность, разумность и справедливость как принципы гражданского права и начала функционирования системы гражданского оборота». Сайт Zakon.kz — http://pravo.zakon.kz/4689321-dobrosovestnost-razumnost-i.html

В предсказуемом отличии от процессуального, в том числе и легального, дискурса, где на стороны возлагается долженствование обосновывать заявленные ими требования, ходатайства, утверждения; в целом выполнять обязанности по доказыванию, что отражает публично-правовую связь между стороной и судом. См., напр., лексику гл. 6 ГПК и гл. 7 АПК.

В эссе «Аналитический язык Джона Уилкинса» Х. Борхес приводит классификацию животных из вымышленной им китайской энциклопедии. Все животные делятся на а) принадлежащих Императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, з) включенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, к) бесчисленных, л) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, м) прочих, н) разбивших цветочную вазу, о) похожих издали на мух.

Для автора этой работы, конечно, не просто «ментальная субстанция», но, как указывалось неоднократно, стандарт интереса. Однако для рассуждения, призванного показать, какие выводы должны следовать из теории принципа добросовестности наших оппонентов, не имеет значения то, как интерпретирует этот принцип автор работы.

Законом от 30.12.2012 № 302-ФЗ в Гражданский кодекс РФ внесены имзенения следующие статьи:

  1. Принцип добросовестности (статья 1 ГК)

  2. Что такое добросовестность

  3. Обычай делового оборота (статья 5 ГК)

  4. Государственная регистрация прав на имущество (новая статья 81 ГК)

  5. Злоупотребление правом. Действия, направленные на обход закона (статья 10 ГК)

30.12.2012 Президент РФ Владимир Путин подписал Федеральный закон № 302-ФЗ «О внесении изменений в главы 1, 2, 3 и 4 части 1 Гражданского кодекса РФ» (принят Государственной думой 18.12.2012, одобрен Советом Федерации 26.12.2012). Этим законом внесены существенные изменения в основные понятия: «принцип добросовестности», «злоупотребление правом», «действия, направленные на обход закона».

Принцип добросовестности

Авторы изменили Гражданский кодекс РФ с самого начала – со статьи 1, которая с 01.03.2013 изложена в следующей редакции:

Статья 1. Основные начала гражданского законодательства

(по состоянию на 01.07.2018)

Статья 5. Обычаи →

  1. Гражданское законодательство основывается на признании равенства участников регулируемых им отношений, неприкосновенности собственности, свободы договора, недопустимости произвольного вмешательства кого-либо в частные дела, необходимости беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечения восстановления нарушенных прав, их судебной защиты.

  2. Граждане (физические лица) и юридические лица приобретают и осуществляют свои гражданские права своей волей и в своем интересе. Они свободны в установлении своих прав и обязанностей на основе договора и в определении любых не противоречащих законодательству условий договора.

  3. Гражданские права могут быть ограничены на основании федерального закона и только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства.

  4. При установлении, осуществлении и защите гражданских прав и при исполнении гражданских обязанностей участники гражданских правоотношений должны действовать добросовестно.

  5. Никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросовестного поведения.

  6. Товары, услуги и финансовые средства свободно перемещаются на всей территории Российской Федерации.

  7. Ограничения перемещения товаров и услуг могут вводиться в соответствии с федеральным законом, если это необходимо для обеспечения безопасности, защиты жизни и здоровья людей, охраны природы и культурных ценностей.

Комментарий к новой редакции статьи 1 ГК

В статью 1 ГК «Основные начала гражданского законодательства» вводят правило:

При установлении, осуществлении и защите гражданских прав и при исполнении гражданских обязанностей участники гражданских правоотношений должны действовать добросовестно.

Один из основных принципов гражданского законодательства – это принцип добросовестности. Руководствуясь этим принципом участники гражданских правоотношений теперь должны действовать добросовестно. Закрепляется, что никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросовестного поведения.

Таким образом, в гражданском обороте вводится обязанность лиц действовать добросовестно. Эта новелла фактически уже применяется в судебной практике (см., к примеру, Постановление Президиума ВАС РФ от 21.02.2012 № 12499/11 по делу N А40-92042/10-110-789).

Ранее этот основополагающий принцип гражданского права мог быть выведен только из содержания пункта 2 статьи 6 ГК, напрямую не относящегося к нормам, устанавливающим основные начала гражданского права.

В п. 4 ст. 1 ГК (редакция ГК, действующая с 01.03.2013) предусмотрено, что недобросовестное, равно как и незаконное, поведение лиц не может приносить им какие-либо преимущества.

В Пояснительной записке «К проекту Федерального закона «О внесении изменений в части первую, вторую, третью и четвертую Гражданского кодекса Российской Федерации, а также в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (далее — Пояснительная записка) отмечается, что:

  • правила о добросовестности являются естественным противовесом правилам, утверждающим свободу договора и автономию воли сторон» (раздел I «Общие положения» Пояснительной записки);

  • нормативное закрепление принципа добросовестности позволит не только установить важнейшие ориентиры поведения субъектов права, но и более широко применять меры гражданско-правовой защиты в случаях недобросовестных действий участников оборота.

Таким образом, новая редакция статьи 1 ГК открывает широкий простор для судебного толкования термина «добрая совесть» участника гражданского правоотношения.

В пункте 5 новой редакции статьи 10 ГК, устанавливается, что добросовестность участников гражданских правоотношений предполагается (в то время как в действующей до 1 марта 2013 года редакции статьи 10 ГК презумпция добросовестности участников оборота поставлена под условие — «В случаях, когда закон ставит защиту гражданских прав в зависимость от того, осуществлялись ли эти права разумно и добросовестно»). Это ограничит широкое понимание добросовестного поведения в смысле статьи 1 ГК в новой редакции, а также позволит не возлагать на участников гражданско-правового спора обязанность по доказыванию своей добросовестности в каждом судебном разбирательстве.

Благодаря этой новации станет возможным широко применять меры гражданско-правовой защиты в случаях недобросовестных действий участников оборота.

Что такое добросовестность

Пункт 1 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» дает такой ответ на этот вопрос:

Согласно пункту 3 статьи 1 ГК РФ при установлении, осуществлении и защите гражданских прав и при исполнении гражданских обязанностей участники гражданских правоотношений должны действовать добросовестно. В силу пункта 4 статьи 1 ГК РФ никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросовестного поведения.

Оценивая действия сторон как добросовестные или недобросовестные, следует исходить из поведения, ожидаемого от любого участника гражданского оборота, учитывающего права и законные интересы другой стороны, содействующего ей, в том числе в получении необходимой информации. По общему правилу пункта 5 статьи 10 ГК РФ добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются, пока не доказано иное.

Поведение одной из сторон может быть признано недобросовестным не только при наличии обоснованного заявления другой стороны, но и по инициативе суда, если усматривается очевидное отклонение действий участника гражданского оборота от добросовестного поведения. В этом случае суд при рассмотрении дела выносит на обсуждение обстоятельства, явно свидетельствующие о таком недобросовестном поведении, даже если стороны на них не ссылались (статья 56 Гражданского процессуального кодекса РФ (далее — ГПК РФ), статья 65 Арбитражного процессуального кодекса РФ (далее — АПК РФ).

Если будет установлено недобросовестное поведение одной из сторон, суд в зависимости от обстоятельств дела и с учетом характера и последствий такого поведения отказывает в защите принадлежащего ей права полностью или частично, а также применяет иные меры, обеспечивающие защиту интересов добросовестной стороны или третьих лиц от недобросовестного поведения другой стороны (пункт 2 статьи 10 ГК РФ), например, признает условие, которому недобросовестно воспрепятствовала или содействовала эта сторона соответственно наступившим или ненаступившим (пункт 3 статьи 157 ГК РФ); указывает, что заявление такой стороны о недействительности сделки не имеет правового значения (пункт 5 статьи 166 ГК РФ).

Злоупотребление правом. Действия, направленные на обход закона

Статья 10 ГК излагается в новой редакции:

Статья 10. Пределы осуществления гражданских прав

(по состоянию на 01.07.2018)

← Статья 81. Гос. регистрация прав на имущество
Статья 15. Возмещение убытков →
  1. Не допускаются осуществление гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу, действия в обход закона, а также иное заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав (злоупотребление правом).
    Не допускаются использование гражданских прав в целях ограничения конкуренции, а также злоупотребление доминирующим положением на рынке.

  2. В случае несоблюдения требований, предусмотренных пунктом 1 настоящей статьи, суд, арбитражный суд или третейский суд, с учетом характера и последствий допущенного злоупотребления, полностью или частично отказывает лицу в защите принадлежащего ему права, а также применяет иные меры, предусмотренные законом.

  3. В случае, если злоупотребление правом выражается в совершении действий в обход закона с противоправной целью, последствия, предусмотренные пунктом 2 настоящей статьи, применяются, поскольку иные последствия таких действий не установлены настоящим Кодексом.

  4. Если злоупотребление правом повлекло нарушение права другого лица, такое лицо вправе требовать возмещения причиненных этим убытков.

  5. Добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются.

Комментарий к новой редакции статьи 10 ГК

К злоупотреблению правом судебная практика относит действия, направленные на воспрепятствование осуществлению другим лицом его законного права (Постановление Президиума ВАС РФ от 05.10.2010 N 5153/10, п. 5 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 05.11.2009 N 134 «О некоторых вопросах применения Федерального закона «Об особенностях отчуждения недвижимого имущества, находящегося в государственной собственности субъектов Российской Федерации или в муниципальной собственности и арендуемого субъектами малого и среднего предпринимательства, и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»).

Последствие злоупотребления правом — это полный или частичный отказ суда в защите права, а также иные меры, предусмотренные законом. Указание на иные меры связано с тем, что лицо, злоупотребляющее своим правом, далеко не всегда защищает это право в суде.

Статья предусматривает, что если злоупотребление правом повлекло нарушение права другого лица, то такое лицо вправе требовать возмещения причиненных этим убытков. Такие убытки подлежат возмещению по правилам ст. ст. 15, 1064 ГК РФ.

Статья 10 ГК (в редакции до 01.03.2013) прямо не рассматривала действия в обход закона как злоупотребление правом. Так их квалифицирует судебная практика (см., к примеру, Определение ВАС РФ от 14.01.2009 N 8207/08, Постановления ФАС Волго-Вятского округа от 26.12.2011 по делу N А28-9997/2010, от 19.01.2011 по делу N А17-396/2010, ФАС Московского округа от 01.07.2011 N КГ-А40/4891-11-1,2,3 по делу N А40-82917/08-91-359, Пятнадцатого арбитражного апелляционного суда от 12.10.2012 N 15АП-9588/2012 по делу N А53-6063/2012, Апелляционное определение Вологодского областного суда от 23.05.2012 N 33-2001/2012, Определение Московского городского суда от 16.12.2011 по делу N 33-41896). Поэтому дополнительно к принципу добросовестности в п. п. 1 и 3 ст. 10 ГК (в редакции, действующей с 01.03.2013) предлагается ввести запрет на обход закона с противоправной целью (далее — обход закона).

Действия, направленные на обход закона, могут быть охарактеризованы как злоупотребление правом с намерением причинить вред публичным интересам. При этом что ГК (в редакции, действующей с 01.03.2013) не раскрывает содержания термина «обход закона», что даст простор для судебного толкования указанного термина.

На данный момент судебной практикой уже установлен ряд «обходов закона», к которым отнесены:

  • требование признать право собственности на нежилое помещение, которое в действительности является жилым, с целью обойти процедуру перевода жилого помещения в нежилое (Постановления ФАС Дальневосточного округа от 28.01.2011 N Ф03-9508/2010 по делу N А73-1904/2010, от 31.05.2010 N Ф03-3580/2010 по делу N А73-13425/2009, Кассационное определение Оренбургского областного суда от 25.01.2012 N 33-444/2012);

  • признание права собственности на самовольную постройку в случае неполучения (и непринятия мер к получению) застройщиком разрешения на строительство (Постановления ФАС Восточно-Сибирского округа от 07.09.2012 по делу N А19-21059/2011, от 17.10.2011 по делу N А74-4367/2010, ФАС Северо-Западного округа от 01.11.2010 по делу N А56-75499/2009, Двадцатого арбитражного апелляционного суда от 11.03.2012 по делу N А09-6927/2011);

  • условие кредитного договора, прикрывающее «сложные проценты» (п. 3 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 13.09.2011 N 146 «Обзор судебной практики по некоторым вопросам, связанным с применением к банкам административной ответственности за нарушение законодательства о защите прав потребителей при заключении кредитных договоров»).

«Обходом закона» может быть не только одно определенное действие (предъявление иска, установление условия в договоре), но и совокупность действий, имеющих общую цель.

Обходом закона и осуществлением гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу злоупотребления правом не исчерпываются.

К действиям, направленным на обход закона, применяются те же последствия, которые установлены для злоупотребления правом (шиканы). На практике могут появиться затруднения, связанные с определением сущности этого правового явления, а также с отграничением его от иных правовых институтов, к примеру от института притворных сделок. Это подтверждается и тем обстоятельством, что уже сейчас в судебной практике встречаются примеры фактического отожествления таких институтов, как «обход закона» и «притворная сделка» (см., например, Постановление ФАС Северо-Кавказского округа от 23.12.2011 по делу N А32-3596/2010).

Различия между действиями, направленными на обход закона, и притворными сделками в договорных правоотношениях следует проводить по направленности воли лиц, участвующих в них. При совершении действий, направленных на обход закона, воля лиц направлена на достижение именно того правового результата, который и заявляется заключаемыми сделками. Никакая иная сделка при обходе закона не прикрывается, стороны открыто декларируют достижение правового результата, который не может быть достигнут законным образом при использовании предназначенных для этого правовых средств. Однако несовершенство законодательства позволяет им добиться такого результата при формальном игнорировании законодательно установленных запретов.

Статья написана и размещена 15 июня 2012 года. Дополнена — 05.01.2013, 10.01.2013.

При подготовке статьи были использованы материалы СПС «Консультант Плюс».

ВНИМАНИЕ!

Копирование статьи без указания прямой ссылки запрещено. Внесение изменений в статью возможно только с разрешения автора.

юрист и налоговый консультант Александр Шмелев © 2001 — 2020

Полезные ссылки по теме «Принцип добросовестности злоупотребление правом обход закона (Закон от 30.12.2012 № 302-ФЗ)»

  • Объекты гражданских прав (статьи 128 — 136)

  • Ценные бумаги (статьи 142 — 1495)

  • Нематериальные блага и их защита (статьи 150 — 1522)

  • Сделки (статьи 1571 — 1651)

  • Недействительность сделок (статьи 166 — 181)

  • Решение собраний (статьи 1811 — 1815)

  • Представительство. Доверенность (статьи 182 — 1881)

  • Исковая давность (статьи 196 — 207)

  • Изменения в ГК РФ, внесенные Законом № 367-ФЗ от 21.12.2013 (статьи 334 — 3922 ГК)

  • Изменения в статьи 307 — 395 ГК РФ в части обязательственного права (Закон № 42-ФЗ от 08.03.2015)

  • Изменения в общие положения о договоре (статьи 4291 — 4491) (Закон № 42-ФЗ от 08.03.2015)

  • Изменение и расторжение договора (статьи 450 — 453) (Закон № 42-ФЗ от 08.03.2015)

  • Tags: изменения, гражданский кодекс, проект ГК РФ, изменения, Гражданский кодекс, проект ГК, принцип добросовестности, злоупотребление правом, обход закона, изменения, закон № 302-ФЗ

    «Практическая бухгалтерия», 2010, N 5
    ПРОБЛЕМЫ ПРЕЗУМПЦИИ ДОБРОСОВЕСТНОСТИ В НАЛОГОВОМ КОНТРОЛЕ
    Организации и предприниматели постоянно сталкиваются с необходимостью защиты своих прав и соблюдения законных интересов. Немалая часть конфликтов приходится на взаимоотношения с налоговыми органами, но есть ситуации, когда ничего, кроме презумпции добросовестности, противопоставить налоговикам невозможно.
    Тема презумпции добросовестности достаточно активно обсуждается в бизнес-сообществе. Минфин регулярно разъясняет применение данной нормы в налоговых правоотношениях. Очередные комментарии были изложены в Письмах Минфина России от 19 марта 2010 г. N 03-02-07/1-118, от 16 марта 2010 г. N 03-02-07/1-110. В очередной раз чиновники Минфина стараются возложить на плечи налогоплательщиков бремя оценки рисков в соответствии с Критериями Приказа ФНС России от 30 мая 2007 г. N ММ-3-06/333@. Очередной раз выражается мнение о нецелесообразности изменять определение осторожности и осмотрительности налогоплательщика при выборе контрагента в Налоговом кодексе, давая понять таким образом, что вполне достаточно уже действующей нормы, установленной п. 6 ст. 108 Кодекса (Письмо от 15 марта 2010 г. N 03-02-08/14). Но так ли это на самом деле?
    Презумпция добросовестности — что это?
    Большая советская энциклопедия дает следующие определения презумпции и добросовестности. В праве под презумпцией невиновности (от лат. praesumptio — предположение) понимается положение, согласно которому обвиняемый не считается виновным, пока его вина не будет доказана в установленном законом порядке. Добросовестность — это честное соблюдение обязательств и нравственных норм.
    Добросовестность и разумность действий участников гражданских правоотношений предполагается п. 3 ст. 10 Гражданского кодекса. В то же время в этой статье установлено: не допускаются действия граждан и юридических лиц, осуществляемые исключительно с намерением причинить вред другому лицу, а также злоупотребление правом в иных формах (п. 1 ст. 10 ГК РФ).
    Термин «презумпция добросовестности» встречается в Федеральном законе от 26 декабря 2008 г. N 294-ФЗ «О защите прав юридических лиц и индивидуальных предпринимателей при осуществлении государственного контроля (надзора) и муниципального контроля» (далее — Закон N 294-ФЗ). В ст. 3 данного Закона определено, что презумпция добросовестности относится к основным принципам защиты прав юридических лиц, индивидуальных предпринимателей при осуществлении государственного контроля (надзора), муниципального контроля. Однако нормы данного Закона не применяются в отношении отдельных видов контроля, к которым относится и налоговый контроль (п. 3 ст. 1 Закона N 294-ФЗ).
    В свою очередь, Налоговый кодекс не содержит прямой формулировки «презумпция добросовестности». Нормы, отвечающие данному понятию, установлены в п. 6 ст. 108 Налогового кодекса: «…лицо считается невиновным в совершении налогового правонарушения, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке. Лицо, привлекаемое к ответственности, не обязано доказывать свою невиновность в совершении налогового правонарушения. Обязанность по доказыванию обстоятельств, свидетельствующих о факте налогового правонарушения и виновности лица в его совершении, возлагается на налоговые органы».
    Данная формулировка закона не предполагает проведение налогоплательщиком каких-либо дополнительных мер по доказыванию добросовестности своих намерений при ведении хозяйственной деятельности. Но так ли безоблачно все складывается на практике?
    «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих»
    Опираясь на названную норму, можно предположить, что налогоплательщику не следует беспокоиться в случае обвинения его в налоговом правонарушении и привлечении к ответственности. Однако практика показывает, что это только иллюзии. В реальности все обстоит прямо противоположно. Например, ФАС Волго-Вятского округа принял сторону налогоплательщика и подтвердил право на налоговый вычет только потому, что общество проявило должную осмотрительность и осторожность при заключении договоров. Выразилось это в том, что оно запросило у контрагентов свидетельства о регистрации и постановке на налоговый учет, а также лицензии на проведение строительных работ. Помимо этого дополнительно была получена информация с сайта Федеральной антимонопольной службы об отсутствии подрядчиков в реестре недобросовестных поставщиков (Постановление ФАС Волго-Вятского округа от 26 января 2010 г. по делу N А28-7254/2009-181/29).
    Для того чтобы презумпция добросовестности сработала, налогоплательщик должен проявить еще и должную осмотрительность, иначе его могут обвинить в получении необоснованной налоговой выгоды (п. 10 Постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 12 октября 2006 г. N 53 «Об оценке арбитражными судами обоснованности получения налогоплательщиком налоговой выгоды»).
    Еще одним подтверждением того, что «презумпция добросовестности» все-таки предполагает сбор налогоплательщиком доказательств на этапе заключения сделок, является Постановление ФАС Московского округа от 3 февраля 2010 г. N КА-А40/14569-09-2 по делу N А40-40096/09-140-219. В нем суд указал, что общество доказало реальность проводимых операций, поскольку:
    — обществом была проявлена достаточная осмотрительность и осторожность, выразившаяся в истребовании и получении от контрагента свидетельства о постановке на учет в налоговом органе по месту нахождения, информационного письма Мосгорстата об учете в составе Статистического регистра хозяйствующих субъектов юридического лица, Устава контрагента, Решения учредителя контрагента о создании общества с ограниченной ответственностью;
    — аффилированность или взаимозависимость между сторонами судом не установлены;
    — доказательств наличия у контрагента задолженности перед бюджетом налоговым органом не представлено;
    — руководитель контрагента, вызванный для допроса в качестве свидетеля, в суд не явился.
    И только рассмотрев в совокупности все данные факты, суд пришел к выводу о том, что презумпция добросовестности налогоплательщика (заявителя) налоговым органом не опровергнута и получение им необоснованной налоговой выгоды не доказано.
    В этом же Постановлении суд указал, что в отношении другого поставщика не было проявлено должной предусмотрительности и осторожности. При этом из материалов дела видно, что налогоплательщик запрашивал налоговый орган о том, какие доказательства могут подтверждать предусмотрительность и осторожность, но ответа не получил. В свою очередь суд указал: отсутствие ответа налоговиков на такой запрос не означает, что, направляя запрос, общество проявило достаточную осмотрительность и не несет последствий в виде непризнания расходов в случае недостоверности документов, исходящих от поставщиков.
    Вот и получается, что «презумпция добросовестности» должна идти рядом с «предусмотрительностью» и «осторожностью».
    Кто собирает доказательства?
    Сложившаяся практика говорит о том, что чаще всего доказательства вынуждены собирать налогоплательщики еще на этапе подготовки в сделке. Причем делается это не из-за недоверия к партнеру, а для того, чтобы «проявить предусмотрительность и осторожность» и не навлечь на себя гнев налоговиков.
    Вместе с тем суды неоднократно указывали, что правоприменительные органы не могут истолковывать понятие «добросовестные налогоплательщики» как возлагающее на налогоплательщиков дополнительные обязанности, не предусмотренные законодательством. Налогоплательщик не может нести ответственности за действия всех организаций, участвующих в многостадийном процессе уплаты и перечисления налогов в бюджет (Постановление ФАС Московского округа от 27 сентября 2007 г., 2 октября 2007 г. N КА-40/9940-07 по делу N А40-5170/07-129-39). Ранее тот же суд аргументировал свое мнение правовой позицией Конституционного Суда РФ, изложенной в Определении от 16 октября 2003 г. N 329-О: правоприменительные органы не могут истолковывать понятие «добросовестные налогоплательщики» как возлагающее на налогоплательщиков дополнительные обязанности, не предусмотренные законодательством (Постановление ФАС Московского округа от 24 января 2007 г., 26 января 2007 г. N КА-А40/13721-06 по делу N А40-29807/06-35-218).
    Обязанность доказывания обстоятельств, послуживших основанием для принятия оспариваемого акта, законности оспариваемых решений и действий (бездействия) государственных органов, органов местного самоуправления, иных органов, должностных лиц возлагается на органы и лиц, которые приняли оспариваемый акт, решение, совершили оспариваемые действия (бездействие) (п. 3 ст. 189 АПК РФ).
    При этом налоговые органы радушно готовы предоставить сведения из ЕГРЮЛ и ЕГРИП в быстром электронном режиме (Приказ ФНС России от 31 марта 2009 г. N ММ-7-6/148@ «Об утверждении Порядка предоставления в электронном виде открытых и общедоступных сведений, содержащихся в Едином государственном реестре юридических лиц и в Едином государственном реестре индивидуальных предпринимателей»). Правда, делается это на возмездной основе, и предлагаемые расценки просто впечатляют. Можно получить эти сведения и более длительным путем в соответствии с п. 23 Постановления Правительства РФ от 19 июня 2002 г. N 438 «О Едином государственном реестре юридических лиц», цены в этом случае вполне умеренные: 200 руб. за каждый документ при обычном запросе и 400 руб. при срочном. Срок предоставления запрошенной информации должен составлять не более пяти дней со дня подачи запроса и не позднее дня, следующего за днем подачи, при запросе на срочное предоставление сведений.
    На этапе вынесения решения
    Но до решения суда рассмотрение материалов проверки должно пройти в налоговом органе. Право на участие налогоплательщика в рассмотрении материалов налоговой проверки и иных актов налоговых органов закреплено в пп. 15 п. 1 ст. 21 Налогового кодекса. Лицо, в отношении которого была проведена проверка, должно быть извещено о времени и месте рассмотрения ее материалов (п. 2 ст. 101 НК РФ). Именно на этом этапе налогоплательщик представляет свои возражения по акту проверки. Говорить о том, что при проведении данной процедуры налоговики руководствуются нормами п. 6 ст. 108 Налогового кодекса, достаточно сложно. Чаще всего свою позицию вынужден доказывать налогоплательщик.
    Суды регулярно указывают на то, что лицо, привлекаемое к ответственности, не обязано доказывать свою невиновность в совершении налогового правонарушения. Обязанность по доказыванию обстоятельств, свидетельствующих о факте налогового правонарушения и виновности лица в его совершении, возлагается на налоговые органы (п. 6 ст. 108 НК РФ). В силу ст. 109 Налогового кодекса при отсутствии вины в совершении налогового правонарушения лицо не может быть привлечено к ответственности. Лицо считается невиновным в совершении налогового правонарушения, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке и установлена вступившим в законную силу решением суда (Постановление ФАС Поволжского округа от 10 апреля 2008 г. по делу N А65-14944/07).
    При этом в ходе рассмотрения материалов налоговой проверки руководитель (заместитель руководителя) налогового органа:
    1) устанавливает, совершало ли лицо, в отношении которого был составлен акт налоговой проверки, нарушение законодательства о налогах и сборах;
    2) устанавливает, образуют ли выявленные нарушения состав налогового правонарушения:
    3) устанавливает, имеются ли основания для привлечения лица к ответственности за совершение налогового правонарушения;
    4) выявляет обстоятельства, исключающие вину лица в совершении налогового правонарушения, либо обстоятельства, смягчающие или отягчающие ответственность за совершение налогового правонарушения (п. 5 ст. 101 НК РФ).
    Все выявленные обстоятельства должны быть изложены в решении о привлечении к налоговому правонарушению:
    — обстоятельства совершенного привлекаемым к ответственности лицом налогового правонарушения так, как они установлены проведенной проверкой, со ссылкой на документы и иные сведения, подтверждающие указанные обстоятельства;
    — доводы, приводимые лицом, в отношении которого проводилась проверка, в свою защиту;
    — результаты проверки этих доводов;
    — решение о привлечении налогоплательщика к налоговой ответственности за конкретные налоговые правонарушения с указанием статей Налогового кодекса, предусматривающих данные правонарушения, и применяемые меры ответственности (п. 8 ст. 101 НК РФ).
    Причем в решении должны быть отражены не только письменные возражения налогоплательщика, но и устные доводы в свою защиту (Письмо УФНС России по г. Москве от 11 июля 2007 г. N 09-10/065649@).
    «Высший разум» все учтет
    Безусловно, налогоплательщики редко полностью соглашаются с мнением налоговиков, поэтому им приходится ступать на тернистый путь обжалования вынесенных решений. Порядок обжалования решения о привлечении к ответственности за совершение налогового правонарушения определен в ст. 101.2 Налогового кодекса. Причем п. 5 данной статьи установлено, что обжалование в судебном порядке возможно только после прохождения данной процедуры в вышестоящем налоговом органе. В результате рассмотрения жалобы он может:
    — оставить жалобу без удовлетворения;
    — отменить акт налогового органа;
    — отменить решение и прекратить производство по делу о налоговом правонарушении;
    — изменить решение или вынести новое решение (п. 2 ст. 140 НК РФ).
    Но при рассмотрении процедуры обжалования открывается весьма интересное обстоятельство — оказывается, вышестоящий налоговый орган может произвести рассмотрение жалобы в отсутствие налогоплательщика или его представителя. Причем делать он будет это на вполне законных основаниях, четко следуя букве закона.
    Именно эти обстоятельства стали причиной слушания в ФАС Западно-Сибирского округа (Постановление от 12 марта 2010 г. по делу N А27-16905/2009). При вынесении решения суд указал, что при рассмотрении жалобы вышестоящим налоговым органом (вышестоящим должностным лицом) Налоговый кодекс не предусматривает обязанности участия налогоплательщика в данном процессе (гл. 20 НК РФ). Более того, суд указал, что привлечение налогоплательщика является правом вышестоящего налогового органа (пп. 14 п. 1 ст. 31 НК РФ) и воспользоваться им он может по собственному усмотрению.
    Из всего сказанного получается, что процедура обжалования в вышестоящем органе носит весьма формальный характер. Единственным аргументом налогоплательщика при таком рассмотрении (помимо изложенных в жалобе) остается «презумпция добросовестности», которая изрядно хромает, и ей требуются еще костыли в виде «предусмотрительности» и «осторожности».
    И тут возникает мысль: а как же утверждение, что «…обязанности налогоплательщиков и налоговых органов служат обеспечению исполнения каждым конституционной обязанности по уплате налогов и сборов, согласуются с принципом равенства всех перед законом (ст. 19 ч. 1 Конституции РФ) и не могут рассматриваться как необоснованные либо ухудшающие положение плательщиков налогов (Определение КС РФ от 5 июля 2005 г. N 301-О)»? Ведь когда судьба решается за закрытыми дверями, то ни о каком равенстве и речи быть не может.
    И крепнет ощущение того, что процедура обязательного обжалования решения в вышестоящем налоговом органе — не более чем затягивание сроков для возможности обращения за защитой в суд. При действующей формулировке Налогового кодекса говорить о равенстве перед законом налоговых органов и налогоплательщиков весьма затруднительно. Остается уповать только на суд, который в свою очередь руководствуется законом. Круг замкнулся. И несмотря на то, что государственная защита прав и свобод человека и гражданина закреплена Конституцией, права налогоплательщиков при обжаловании в вышестоящем налоговом органе учтены весьма слабо. Вот такая коллизия получается, когда формально равенство тебе гарантировано, но прав на него у тебя нет!
    А.Химичев
    Ведущий эксперт
    Подписано в печать
    26.04.2010

    1. Не допускаются осуществление гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу, действия в обход закона с противоправной целью, а также иное заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав (злоупотребление правом).

    Не допускается использование гражданских прав в целях ограничения конкуренции, а также злоупотребление доминирующим положением на рынке.

    2. В случае несоблюдения требований, предусмотренных пунктом 1 настоящей статьи, суд, арбитражный суд или третейский суд с учетом характера и последствий допущенного злоупотребления отказывает лицу в защите принадлежащего ему права полностью или частично, а также применяет иные меры, предусмотренные законом.

    3. В случае, если злоупотребление правом выражается в совершении действий в обход закона с противоправной целью, последствия, предусмотренные пунктом 2 настоящей статьи, применяются, поскольку иные последствия таких действий не установлены настоящим Кодексом.

    4. Если злоупотребление правом повлекло нарушение права другого лица, такое лицо вправе требовать возмещения причиненных этим убытков.

    5. Добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются.

    Комментарий к Ст. 10 ГК РФ

    1. В основе института, выраженного в нормах комментируемой статьи , лежит идея справедливости закона и, как следствие — справедливости судебного решения, которая в гражданском праве не может быть в полной мере достигнута лишь формулированием справедливых, устанавливающих баланс интересов и распределяющих риски участников соответствующих правоотношений законоположений. Последнее обстоятельство напрямую связано с особенностями гражданского права, основанного на принципах диспозитивности, автономии воли, осуществления гражданских прав по усмотрению управомоченного лица, которое, участвуя в имущественном обороте, преследует собственные интересы.

    ———————————
    Институт злоупотребления правом являлся предметом активных дискуссий в отечественном праве. См., например: Новицкий И.Б. Принцип доброй совести в проекте обязательственного права // Вестник гражданского права. 1916. N 6; Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. М., 1998; Грибанов В.П. Пределы осуществления и защиты гражданских прав // Грибанов В.П. Осуществление и защита гражданских прав. М., 2000; Агарков М.М. Проблема злоупотребления правом в советском гражданском праве // Агарков М.М. Избранные труды по гражданскому праву. М., 2002. Т. 1.

    Указанные характеристики гражданско-правового регулирования делают невозможным для законодателя исчерпывающим образом описать не только все возможные варианты осуществления гражданских прав, но и сами типы указанных прав (последнее характеризует главным образом обязательственные правоотношения), а также практические ситуации, могущие возникнуть при реализации, движении правоотношения. В связи с этим лицо, осуществляя принадлежащее ему право в своих интересах, в большинстве случаев свободно в выборе конкретного способа его осуществления и руководствуется при этом общими положениями закона. Однако лицо может выбрать такой не запрещенный законом в силу указанных причин способ осуществления права, который позволит достичь ему желаемой им цели за счет или в ущерб другой стороны правоотношения. Суд при возникновении спора разрешает его на основании норм права, не запрещающих конкретный способ осуществления права, причиняющий вред третьему лицу, и выносит законное и обоснованное решение. Однако такое решение, несмотря на свою законность и обоснованность, может оказаться несправедливым, поскольку не учитывает конкретные особенности, фактические обстоятельства спора, которым закон не придает правового значения, не позволяя тем самым защитить обиженную сторону.

    Институт злоупотребления правом дает возможность суду в подобных ситуациях вынести не только законное и обоснованное, но и справедливое решение за счет придания соответствующему закону поведению лица качество незаконного поведения. Таким образом, рассматриваемый институт позволяет обеспечить справедливое разрешение спора судом.

    Между тем достижение справедливости права с помощью конструкции злоупотребления правом имеет оборотную сторону. Во-первых, данная конструкция предоставляет судье большие возможности для усмотрения в квалификации поведения лица, соответствующего закону, как злоупотребления правом. При этом неминуемо обращение судьи к неправовым и оценочным категориям справедливости, морали, честности и порядочности. Во-вторых, злоупотребление правом вступает в противоречие с принципом правовой определенности. Лицо, осуществляя свое право, прежде всего должно руководствоваться нормами закона, регулирующими соответствующее правоотношение, а не представлением судьи об указанных морально-этических, оценочных категориях. Суд, применяя общие нормы о злоупотреблении правом, игнорирует положения закона, непосредственно регулирующего спорное правоотношение, и фактически формулирует новое положение, запрещающее конкретный тип поведения. Можно сказать, что наравне с законом образуется некое параллельное право, которое соответствующее закону поведение квалифицирует как незаконное. В этом смысле широкое применение института злоупотребления правом может привести к потере субъективным гражданским правом своей ценности.

    Толкование комментируемой нормы зависит от того, чему отдает приоритет толкующее ее лицо. Если приоритет отдается справедливости судебного решения, то толкование настоящей статьи будет достаточно широким, даже расширительным, и, напротив, в случае, когда более ценной признается стабильность гражданского права, возможность в полной мере положиться управомоченному лицу на содержание норм закона, регулирующих конкретное правоотношение, толкование этой статьи будет узким, буквальным.

    2. Прежде всего нуждается в определенном комментарии сам термин «злоупотребление правом». Согласно господствующей в отечественной литературе позиции под злоупотреблением правом понимается правонарушение, связанное с осуществлением управомоченным лицом права с использованием недозволенных конкретных форм осуществления права в рамках дозволенного общего типа поведения . Между тем существует и иная точка зрения, ставящая под сомнение не идею злоупотребления правом, а сам термин. В частности, М.М. Агарков указывал на то, что термин «злоупотребление правом» представляет собой соединение исключающих друг друга понятий: осуществление правом не может быть противоправным, а то, что обычно именуется злоупотреблением правом, есть выход за пределы осуществления права. Тем самым злоупотребляющее правом лицо действует не в рамках субъективного права, а стало быть, не может им злоупотреблять .

    ———————————
    Грибанов В.П. Указ. соч. С. 63.

    Агарков М.М. Указ. соч. С. 366.

    Данный спор, как показывает практика применения ст. 10 ГК РФ, не является исключительно терминологическим, поскольку само понятие злоупотребления правом, как будет сказано ниже, ограничивает применение идеи злоупотребления правом (в частности, формально не допускает применения комментируемой статьи 10 ГК РФ при недобросовестном исполнении обязанности).

    В связи с этим нелишним будет заметить, что идея справедливости закона и судебного решения может быть достигнута с помощью не только конструкции злоупотребления правом, но и общего принципа добросовестности. Последний в настоящее время отсутствует в отечественном гражданском законодательстве. Однако данное обстоятельство не мешает активному применению категории добросовестности при применении комментируемой статьи. Судебная практика очень часто оценивает действия лиц, участвующих в споре, с точки зрения их добросовестности. Происходит это главным образом в тех случаях, когда суд расширительно толкует комментируемую статью при очевидной невозможности ее буквального применения (например, в судебной практике иногда встречается указание на недобросовестное исполнение обязанности). При этом следует заметить, что категория добросовестности в контексте комментируемой статьи не связана с понятием добросовестности приобретателя (ст. ст. 234, 302 ГК). Последняя представляет собой извинительное заблуждение приобретателя в отношении наличия у него законного основания владения вещью. В этом качестве добросовестность приобретателя носит субъективный характер. Добросовестность в контексте комментируемой статьи, будучи усредненным представлением о честном, порядочном поведении обычного человека в исследуемых обстоятельствах, хотя и зависит от субъективного мнения толкующего, объективна.

    3. Пункт 1 комментируемой статьи 10 ГК РФ устанавливает две генеральные формы злоупотребления правом. Первая из них заключается в том, что лицо действует исключительно с намерением причинить вред другому лицу (так называемая шикана). Признаком шиканы является то, что лицо осуществляет право, не преследуя собственного имущественного интереса. Единственная цель осуществления права, являющегося шиканой, — причинение вреда другому лицу. При этом формально действия лица, злоупотребляющего правом в форме шиканы, всегда опираются на имеющееся у него право (в этом отличие шиканы от простого деликта). Шикана крайне редко встречается на практике. Интересный пример злоупотребления правом в форме шиканы содержится в п. 1 информационного письма Президиума ВАС РФ от 25 ноября 2008 г. N 127 (далее — информационное письмо N 127).

    ———————————
    Вестник Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации (далее — Вестник ВАС РФ). 2009. N 2.

    Помимо шиканы возможно злоупотребление правом в иных формах. Отсюда следует, что при иных формах злоупотребления правом злоупотребляющее лицо не преследует исключительную цель причинить вред другому лицу. В таком случае злоупотребление правом в иных формах всегда связано с осуществлением права в имущественных интересах злоупотребляющего, хотя и причиняющим вред другим лицам. Данные формы злоупотребления правом, как представляется, направлены на извлечение определенных имущественных выгод в ущерб третьим лицам.

    Между тем очевидно, что лицо, осуществляя право, может причинить вред третьим лицам. Однако не любое такое причинение следует рассматривать как злоупотребление правом (в частности, лицо, открывая новое предприятие, часто причиняет вред своим конкурентам). В связи с этим весьма актуальным является поиск критериев злоупотребления правом в иных формах, которые пока четко не выявлены ни судебной практикой, ни теорией.

    Вместе с тем определенные подходы к толкованию комментируемой статьи все же могут быть предложены.

    4. Для квалификации действий лица как злоупотребления правом необходимо наличие самого права, которым злоупотребляют. Данный вывод подтверждается и судебной практикой (п. 2 информационного письма N 127). Действительно, злоупотребляющее лицо формально всегда действует, опираясь на существующее право, при отсутствии запретов на способ его осуществления, избранный этим лицом.

    При применении данной правовой позиции внимания заслуживает вопрос о соотношении полномочий суда по применению комментируемой статьи и толкованию закона. Рассмотрение вопроса о допустимости применения настоящей статьи возможно, по нашему мнению, лишь в случае, когда суд на основании толкования норм закона, непосредственно регулирующих спорное правоотношение, придет к выводу о наличии у лица соответствующего субъективного гражданского права, которым оно предположительно злоупотребляет.

    Данный тезис может быть проиллюстрирован следующим примером из судебной практики. Из п. 6 вышеназванного информационного письма можно сделать вывод, что суды нередко применяют комментируемую статью 10 ГК России в отношении лица, обратившегося с требованием о признании договора незаключенным. В частности, такие требования заявляются заказчиками в ответ на поданный в суд иск подрядчика с требованием о взыскании задолженности за выполненные и принятые заказчиком работы. При этом заказчики мотивируют свое требование отсутствием согласования условия о начальном сроке выполнения работ. При разрешении данного спора возможно несколько подходов.

    Так, встречаются случаи применения судами комментируемой статьи. Основанием для этого является вывод о том, что заказчик злоупотребляет правом, поскольку отсутствует реальный спор о заключенности договора, объеме долга, качестве выполненных работ. При таких обстоятельствах можно заключить, что заказчик предъявляет иск в целях освобождения от уплаты установленных договором неустоек за просрочку в оплате принятых работ, а также отказа подрядчику в иске по формальным основаниям (отсутствия долга по договору при отсутствии (незаключенности) самого договора). При этом взыскание стоимости работ по требованию о взыскании неосновательного обогащения в подобных случаях не вызывает сомнений.

    Между тем рассуждения о злоупотреблении правом в данном случае возможны только при выводе о наличии оснований для признания договора незаключенным. Однако данный вывод может быть сделан только после толкования положений закона о незаключенности договора. Данные положения в принципе могут быть истолкованы как не предполагающие возможности признания исполненного договора незаключенным — стороны своими последующими действиями (в данном случае по приемке выполненных работ) восполняют недостаток волеизъявления, имевшегося на момент заключения сделки. При таком толковании договор не может быть признан не заключенным по избранному заказчиком основанию, в связи с чем возможности для применении комментируемой статьи в данном примере не находится.

    Исходя из изложенного, в приведенном примере вопрос о применении норм о злоупотреблении правом можно поставить только в случае, если указанное толкование норм о заключении договоров суд признает по тем или иным причинам невозможным.

    Таким образом, комментируемая статья может быть применена тогда, когда исчерпываются возможности суда по толкованию норм, непосредственно регулирующих спорное правоотношение.

    5. Определенные вопросы возникают в связи с толкованием термина «право», используемого в комментируемой статье. В соответствии с наиболее распространенным мнением злоупотребить можно только субъективным гражданским правом. Последнее среди прочего характеризуется тем, что с ним корреспондирует соответствующая обязанность другой стороны правоотношения (должника в обязательстве, неопределенного круга лиц в вещном правоотношении и проч.). Между тем в гражданском праве можно выделить права, которые корреспондируют не с какой-либо обязанностью, но со связанностью другой стороны правоотношения. Такая особенность не позволяет квалифицировать подобного рода права в качестве субъективных гражданских прав (одним из вариантов квалификации этих прав является квалификация с использованием категории «секундарные права»). Примером таких прав традиционно служит право должника на выбор предмета исполнения в альтернативном обязательстве.

    В связи со сказанным возникает вопрос о возможности злоупотребления подобными правами. Представляется, что применение комментируемой статьи к указанным правам вполне допустимо, поскольку и эти права осуществляются согласно общим принципам гражданского права (автономия воли, диспозитивность, действие лиц по своему усмотрению), которые, как уже было сказано, актуализируют сам комментируемый институт.

    К числу спорных относится и вопрос о применении института злоупотребления правом к определению правоспособности. С практической точки зрения актуальной является возможность злоупотребления правом на заключение сделки. Судебная практика (п. 9 информационного письма N 127) положительно отвечает на данный вопрос, признавая сделку, при заключении которой было допущено злоупотребление правом, недействительной (ст. ст. 168, 10 ГК). Данный вывод представляется вполне обоснованным, поскольку, как указывал М.М. Агарков, «вопрос о допустимости приобретения права стоит в зависимости от допустимости того права, которое будет приобретено» . Действительно, лишено правового смысла придание характера действительной сделке, осуществление прав из которой является неправомерным.

    ———————————
    Агарков М.М. Указ. соч. С. 364.

    6. Определенные споры возникают и в отношении допустимости применения комментируемой статьи к случаям недобросовестного исполнения обязанным лицом лежащей на нем обязанности. Термин «злоупотребление правом» очевидно исключает возможность применения положений комментируемой статьи к указанным случаям, поскольку словосочетание «злоупотребление правом в отношении исполнения обязанности» не может получить разумное обоснование. Судебная практика не выработала однозначной позиции по данному вопросу. Вместе с тем распространение комментируемой статьи и на случаи недобросовестного исполнения обязанностей является, по нашему мнению, вполне оправданным, так как в силу общих положений гражданского законодательства лица свободны в выборе не только способа осуществления права, но и исполнения обязанности. В этом смысле не вполне оправданным является ограничение на применение идеи злоупотребления правом к исполнению обязанностей. По тем же причинам в положительном смысле следует также разрешить и вопрос о допустимости применения комментируемой статьи 10 Гражданского кодекса к недобросовестному исполнению обязанностей, с которыми не корреспондируют соответствующие субъективные гражданские права. В качестве примера таких обязанностей можно привести обязанность страхователя сообщить страховщику об обстоятельствах, влияющих на размер страхового риска (ст. 944 ГК).

    7. Применение комментируемого института права возможно только в случае, когда соответствующее право может быть осуществлено без нарушения пределов его осуществления, установленных комментируемой статьей. Иными словами, возможность применения положений этой статьи появляется только тогда, когда право может быть реализовано как добросовестно, так и нет. В случае если, например, любое осуществление права является злоупотреблением им, то нет и самого субъективного права, а следовательно, нет и злоупотребления правом. В этом смысле крайне спорным представляется разъяснение, содержащееся в п. 4 информационного письма Президиума ВАС РФ от 15 января 1998 г. N 27 . В данном пункте отражается правовая позиция, в соответствии с которой требование получившего надлежащее исполнение от должника бенефициара к гаранту является злоупотреблением правом на предъявление требования к гаранту. Между тем указанное право бенефициара следует из принципа независимости банковской гарантии, в силу которой право на предъявление требования к гаранту не зависит от отношений бенефициара и должника. Применение комментируемой статьи означает, по существу, отсутствие права бенефициара на предъявление требований к гаранту при указанных обстоятельствах, осуществить его, не нарушив этой статьи, не представляется возможным. Поэтому спорной является допустимость применения комментируемой статьи к данной ситуации.

    ———————————
    СПС «КонсультантПлюс».

    8. В п. 2 комментируемой статьи за злоупотребление правом предусмотрена санкция в виде отказа в защите права. В связи с этим возникает вопрос о допустимости применении данной статьи к ответчику. Строго говоря, с требованием о защите права обращается лицо, имеющее процессуальный статус истца. Отсюда можно сделать вывод, что суд вправе применить нормы о злоупотреблении правом только к нему, поскольку только ему можно отказать в защите права. Данный вывод прямо следует из комментируемой статьи.

    Между тем реальная практика показала, что нередки случаи нарушения права лица недобросовестным осуществлением права (исполнением обязанности) другой стороной правоотношения. При предъявлении лицом, права которого нарушены недобросовестным поведением другого лица, соответствующего иска ответчик ссылается на свое формально безупречное (соответствующее закону) поведение, не способное нарушить прав и интересов истца. Неприменение комментируемой статьи в отношении ответчика оставляет его недобросовестные действия без оценки, а истца — без адекватной правовой защиты. Кроме того, представляется крайне спорным отождествление отказа в защите права и отказа в иске. Примечательно, что судебная практика исходит из допустимости применения комментируемой статьи и к ответчику. Так, в п. 5 информационного письма N 127 указано, что «…непосредственной целью названной санкции является не наказание лица, злоупотребившего правом, а защита прав лица, потерпевшего от этого злоупотребления. Следовательно, для защиты нарушенных прав потерпевшего суд может не принять доводы лица, злоупотребившего правом, обосновывающие соответствие своих действий по осуществлению принадлежащего ему права формальным требованиям законодательства. Поэтому упомянутая норма закона может применяться как в отношении истца, так и в отношении ответчика».

    9. Определенного комментария требует санкция, содержащаяся в комментируемой статье, — отказ в защите права — сама по себе.

    Из сказанного в п. 8 настоящего комментария следует, что отказ в защите права не сводится к отказу в иске. В связи с этим возникает вопрос о содержании указанной санкции. В литературе данную санкцию предложено понимать условно. В частности, под ней могут скрываться отказ в конкретном способе защиты права, лишение субъективного права в целом, возложение обязанности по возмещению убытков, признание сделки недействительной . Причем данный перечень не является исчерпывающим. Такое неопределенное содержание санкции за злоупотребление правом позволяет суду принять любое решение, восстанавливающее справедливость, нарушенную злоупотреблением правом. Данный подход, безусловно, следует из описанной выше цели комментируемого института. Вместе с тем следует заметить, что буквальное прочтение комментируемой статьи не позволяет наполнить содержащуюся в ней санкцию таким широким содержанием. Судебная практика, однако, понимает данную санкцию достаточно широко (см. информационное письмо N 127).

    ———————————
    Грибанов В.В. Указ. соч. С. 89.

    10. На практике актуальным является вопрос о возможности применения комментируемой статьи 10 ГК по инициативе суда. Судебная практика исходит из возможности такого применения (п. 8 информационного письма N 127). Однако в данном разъяснении не содержится изложения правовой позиции, допускающей суду по своей инициативе применять любую санкцию за злоупотребление правом, учитывая неопределенный характер последней.

    Сам по себе общий вывод Президиума ВАС РФ представляется обоснованным, поскольку суд в рамках рассмотрения конкретного требования оценивает фактические обстоятельства и определяет нормы, подлежащие применению, для разрешения спора. Очевидно поэтому, что конкретные действия истца или ответчика могут быть квалифицированы судом как злоупотребление правом по собственной инициативе.

    Сомнения возникают в допустимости применения тех или иных санкций за злоупотребление правом. К разрешению этого вопроса, по нашему мнению, следует подойти дифференцированно. Так, применение ряда санкций по инициативе суда невозможно, поскольку сопряжено с нарушением принципа состязательности сторон и, по существу, представляет собой принятие решения по требованию, которое не заявлялось. В качестве такой санкции можно назвать требование о возмещении убытков. Очевидно, что, если такое требование не заявлялось, суд по своей инициативе не может оценить их размер и взыскать их сумму с виновной стороны. Отказ в иске, несмотря на формальные основания для его удовлетворения в связи со злоупотреблением правом, не требует заявления соответствующего требования. Суд оценивает поведение лица на предмет соответствия комментируемой статье и принимает решение о том, что конкретный способ осуществления права, избранный истцом, не соответствует закону, что является основанием для отказа в иске.

    11. В п. 1 комментируемой статьи содержится указание на то, что не допускается использование гражданских прав в целях ограничения конкуренции, а также злоупотребления доминирующим положением на рынке. Вопросы недобросовестной конкуренции регулируются Федеральным законом «О защите конкуренции».

    12. Пункт 3 комментируемой статьи устанавливает правило, в соответствии с которым в случаях, когда закон ставит защиту гражданских прав в зависимость от того, осуществлялись ли эти права разумно и добросовестно, разумность действий и добросовестность участников гражданских правоотношений предполагаются.

    Из приведенных положений закона можно сделать следующие выводы.

    С одной стороны, возможно толкование данной нормы как предполагающей наличие общего принципа разумного и добросовестного осуществления гражданских прав. В этом случае текст комментируемого положения направлен на возложение бремени доказывания неразумности и недобросовестности в случаях, когда закон прямо ставит защиту гражданских прав в зависимость от их разумного и добросовестного осуществления, на лицо, заявившее, что другая сторона спора осуществляет свое право неразумно и недобросовестно. Отсюда следует, что в случаях, когда закон указанной зависимости не устанавливает, действует обратная презумпция, и бремя доказывания разумности и добросовестности в осуществлении гражданских прав возлагается на лицо, осуществляющее принадлежащее ему право.

    С другой стороны, возможно иное толкование, не предполагающее наличия общего принципа разумности и добросовестности в осуществлении гражданских прав. В таком случае разумность и добросовестность в осуществлении гражданских прав имеют значение, только когда защита этих прав прямо поставлена в зависимость от разумности и добросовестности осуществления права. При этом бремя доказывания неразумности и недобросовестности возлагается на лицо, об этом заявившее. При этом, если в конкретном случае закон не устанавливает подобной зависимости, лица могут осуществлять свои права неразумно и недобросовестно.

    Между тем надо сказать, что в полной мере ни одно из приведенных толкований не получило развития на практике. И в целом п. 3 комментируемой статьи 10 ГК РФ крайне редко применяется судами, поскольку в силу процессуального законодательства действует общее правило о том, что бремя доказывания лежит на лице, ссылающемся на те или иные обстоятельства (в том числе на неразумность и недобросовестность осуществления права в ситуации, когда защита права поставлена законом в указанную выше зависимость).

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *